Перевод последнего интервью актрисы для издания EMPIRE, посвященного выходу фильма «Уна» в американский прокат.

Несколько лет назад, после прочтения романа «Девушка с татуировкой дракона», подруга матери Руни Мары настояла на том, что девушка могла бы стать прекрасной Лисбет Саландер.
Роль несгибаемой скандинавской мстительницы, которую, впоследствии Мара получила, не казалась очевидным выбором для актрисы, чьё появление на большом экране к тому моменту ограничивалось ролью девушки, брошенной Марком Цукербергом, в исполнении Джесси Айзенберга. Но та подруга знала Руни с двух лет и наблюдала за её характером. Мара упорная. Всегда нацеленная на непростые и бросающее вызов цели.
Среди её предстоящих релизов этого года – «История призрака» (A Ghost Story) — малобюджетная, научно-фантастическая элегия в которой партнёр по фильму Кейси Аффлек большую часть экранного времени проводит с простынёй на голове, а героиня Мары, пытаясь перенести горе, в одиночку съедает пирог за один дубль, который длится больше пяти неумолимых минут.
«Мария Магдалена» (Mary Magdalene) – воссоединение с режиссером «Льва» Гартом Дэвисом, разрушающее общепринятый взгляд на одну из ближайших последовательниц Иисуса. Но в центре обсуждения сегодня – «Уна» (Una) – удручающая, тревожная история о жестоком обращении с ребёнком и последствиях этого. Мара крайне редко выбирает что-то простое.
Главная героиня адаптации пьесы Дэвида Харроуэра «Чёрный дрозд» (снятой Бенедиктом Эндрюсом – настоящим ветераном театральной сцены, но впервые—кинематографистом) оказывается на фабрике, управляемой Рэем (Бен Мендельсон). Она пытается восстановить старые связи с мужчиной, который отправился в тюрьму за сексуальное насилие, когда Уне было тринадцать. У него есть новая жизнь, в то время как девушка продолжает спотыкаться о свою, не в состоянии оправиться после случившегося. Их воссоединение запутанное, сложное, неутешительное. «Уна» — это фильм, который попадает под кожу, действует на нервы, раздражает.
Впервые я встретил Мару в 2010, в отеле Сохо, за выпивкой с режиссёром «Татуировки дракона» Дэвидом Финчером. Тогда она была неразговорчивой, немного тихой, возможно, относилась ко мне, журналисту, с подозрением. Это длилось до тех пор, пока не стало ясно, что дальнейший разговор не подлежит огласке. В течение официального интервью на площадке ДСТД она была вдумчивой и честной, хоть и немного робкой. Спустя семь лет она намного увереннее, её ответы более чёткие и лаконичные, более прямые, но по-прежнему взвешенные и не лишённые любопытства. Она может быть яркой, живой и подвижной на экране, в кино. За кадром, по сути, ничего не меняется. И она не такая пугающая, какой её часто принято изображать.

 

Интервьюер: Последние несколько лет твоей жизни со стороны выглядели как ошеломляющий взлёт. Каковы ощущения изнутри?

Руни: Так же, как и сама жизнь. То есть, сколько лет прошло?

И: Шесть лет с момента выхода «Татуировки дракона».
Р: Во многих отношениях, мне кажется, что прошло намного больше. В то же время, есть ощущение, будто это было только вчера. За это время я много работала. К тому же, наверное, повзрослела. Сейчас мне тридцать два.

И: Лучшие времена позади.
Р: Не совсем, пока рано. Шесть прекрасных лет! Мне так повезло с людьми, с которыми удалось поработать. Но, во многом, успех связан и с решениями, которые я принимала, и с поступками, которые я не совершила. Всё могло было быть совершенно по-другому. До сих пор может.

И: Могли бы появиться большие чеки за роли в массовом кино, но опыт, в таком случае, мог бы оказаться не столь приятным.
Р: Это всё ради опыта.

И: Снялась бы ты в фильме, зная, что он окажется шедевром, но его создание потребует значительных усилий?
Р: Да, потому что есть доводы и в пользу ужасного опыта. Бросая себе вызовы, ты столько узнаёшь о себе. Но, наверное, всё зависит от того, почему тот или иной опыт можно считать плохим. Я не иду на компромиссы в отношении определённых вещей, но я не против страданий ради искусства.

И: «Уна».. Сложная история. Как ты впервые узнала о ней?
Р: Впервые «Уну» я увидела в 2006 или 2007 году (имеется ввиду пьеса «Чёрный дрозд»), когда она появилась в Нью-Йорке. Мама буквально потащила меня на неё. Я не знала, о чём эта пьеса, и мне просто снесло голову. С тех пор, в каком-то смысле, я одержима ей. Работая над «Кэрол», однажды мы с Кейт (Бланшетт) заговорили о театре. Тогда я сказала ей что-то вроде: «Я умираю от желания поучаствовать в «Чёрном дрозде». И она такая: «Боже мой, мой друг Бенедикт (Эндрюс) снимает его и безумно хотел познакомиться с тобой, чтобы обсудить роль». Я связалась с ним через своего агента. Думала, что он ставит спектакль, но это оказался фильм. И мы сделали его спустя год.

И: Как удачно сработала эта связь между Бенедиктом и Кейт…
Р: Да, но даже в случае, если этого могло не случиться, я всё равно бы встретилась с ним, потому что отчаянно хотела роль. Конечно, тот факт, что Кейт работала с Бенедиктом, по-настоящему уважала его, и он ей нравился, дал мне намного больше уверенности в нём, как режиссёре, но я согласилась бы в любом случае. Я работала с начинающими режиссёрами. Это не пугает меня так сильно.

И: Ты до сих пор не видела фильм. Осознанный выбор или это произошло само собой?
Р: В прошлом году, на кинофестивале в Теллурайде у меня была возможность посмотреть его. В то время я проходила через многое в своей личной жизни и готовилась к съёмкам «Марии Магдалены», которые должны были вот-вот начаться. Поэтому я просто не хотела смотреть картину до этого времени. В случае, если бы фильм мне не понравился, то есть, если бы я посчитала, что я в нём полнейший отстой…  В общем, не хотелось жить, существовать с этой мыслью в голове.

И: Это по-настоящему удручающий фильм. Как это повлияло на тебя во время съёмок?
Р: Это был действительно напряжённый съёмочный процесс. Не так много времени. Много работы каждый день, столько диалогов. Поэтому, да, я была раздавлена. Это был всеобъемлющий опыт, но один из лучших, что мне удалось пережить. Бен просто потрясающий, и вместе мы были настоящей командой. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Мы с ним всегда присматривали друг за другом. Большая часть фильма – это и есть мы. Каждый раз, когда кто-то из других актёров должен был войти, мы не хотели, чтобы кто-то из них проникал в наш «пузырь», что очень похоже на то, как в жизни вели бы себя наши герои.

И: Что такого было в оригинальной постановке, что заставило тебя идти за ней?
Р: Я, правда, не знаю. Я будто раздвоилась. Очевидно, что эта история об ужасной трагедии, что случилась. Но в то же время, есть крошечная частичка тебя (может быть, так считаю только я, потому что «я извращённый романтик»), которая хочет, чтобы они остались вместе. Не тогда, когда она была ребёнком, а в настоящем. И ты чувствуешь себя так странно по поводу этого. Мне нравилось, что это настолько сложно. Там столько неясностей, «тёмных пятен» и ты просто не знаешь, что и думать.

И: Ты не ненавидишь его, тебе жаль её… Это не только чёрное и белое.
Р: Да, потому что там есть части, когда ты думаешь: «Эта стерва просто сумасшедшая!» Особенно, в пьесе, когда героиня появляется впервые, ты не знаешь, что произошло. Ты думаешь, что она сумасшедшая бывшая подружка. По крайней мере, так думала я, когда впервые увидела постановку. Зритель думает так: «О, они бывшие и она душевнобольная». Вы не осознаёте, что всё произошло тогда, когда она была ребёнком. Потом это меняет всё.

И: Ты предпочитаешь проводить много исследований для ролей?
Р: Когда как. Для этой роли мне не нужно было ничего искать. Я уже знала достаточно.

И: Тебе уже приходилось играть персонажа, пострадавшего от насилия…
Р: Ты имеешь в виду Лисбет? Это нечто другое. Дэвид (Финчер) всегда описывал Лисбет, говоря: «Она словно рубцовая ткань». Уна весьма отличается от Лисбет, в отличие от неё она по-прежнему как открытая рана.

И: Чем ты руководствуешься, выбирая роли, что, по-твоему, управляет твоими решениями?
Р: В действительности, это только ощущение, чувство. Я хочу сказать, что очень сильно ориентируюсь на создателей фильма. Режиссёр для меня имеет очень большое значение. Я принимала участие в картинах, в которых меня не особо привлекала роль, но я очень хотела поработать с определённым режиссёром. Обычно это ощущение возникает после прочтения материала.

И: В одном интервью ты сказала, что ощущаешь себя «художником без определённого вида искусства».
Р: Да, я действительно ощущаю себя так. Только я ненавижу, когда актёры называют себя художниками! Мне не нравится называть себя так. Как актёр ты многим обязан людям, которые действительно занимаются искусством, но сам ты не можешь контролировать, управлять им.

И: Необязательно уметь управлять и контролировать историю, ты можешь контролировать выбор темы, будь то горе в «Истории призрака» или семья во «Льве» (где персонаж Руни призывает героя Дева Пателя найти свою биологическую мать).
Р: Именно это я и чувствовала по отношению ко «Льву». Я не думала: «Боже, я обязана сыграть эту, всегда готовую оказать поддержку, девушку». Скорее я думала о том, что это красивая история, которая должна увидеть свет. Существует не так много фильмов, которые заставляют тебя чувствовать надежду и подумать хорошо о человечестве. К тому же, я поговорила с Гартом Дэвисом, и у меня возникло ощущение, что я хочу поработать с ним. В «Истории призрака» красивым мне показался сценарий, Дэвид Лоури великолепный сценарист. Это казалось настоящим весельем, делать что-то со своими друзьями, понимая, что об этом проекте почти никто не знает.

И: Выходит, это была секретная съёмка?
Р: Ага. Он отправил мне электронное письмо: «Я работаю над одной вещью. Никто не знает о ней, даже мой агент. Хочу сделать что-нибудь ещё раз». Это было весело. Пять-шесть съёмочных дней для меня. Такая маленькая съёмочная команда. Столь неофициально. И эта сцена с пирогом была…

И: Ты, должно быть, подумала: «Я смогу поесть пирога».
Р: Нет, я ненавижу пироги! Я просто подумала, что та сцена была интересным способом отобразить скорбь.

И: Ты вновь поработала с Гартом над «Марией Магдаленой». Как вы пришли к этому?
Р: Мы обсуждали ту другую вещь, над которой я уже работала какое-то время, а потом он написал мне: «Что ты думаешь насчёт Марии Магдалены?» И я подумала: «О, чёрт, Гарт, не заставляй меня делать это».

И: У тебя католическая семья, верно?
Р: Угу. И мне совершенно не хотелось сниматься в религиозном фильме. Я действительно сомневалась. Но я знала, что в итоге сделаю это. Я была очень зла на него, что-то вроде: «Катись к чёрту, не принуждай меня делать это».

И: Фильм концентрируется на её отношениях с Иисусом?
Р: Действие картины начинается прямо перед её знакомством с ним и заканчивается незадолго после его смерти. Но эта её история. Большинство людей думает, что она была проституткой. Я тоже так думала. Всё совсем не так и я была поражена этим. Шокирует то, что большинство людей считает именно так. Она была его первой ученицей, была избрана им в качестве свидетельницы его смерти. И несмотря на это, её воспринимают как проститутку, в то время как в честь тех остальных ребят называют церкви по всему миру.

И: Есть темы, которые актёры предпочитают избегать, но не ты. Думаешь ли ты: «Это кажется опасным. Я возьмусь за это»?
Р: Да, я своего рода оппозиционер, белая ворона. Люблю немного подлить масла в огонь.

И: Однажды ты сказала, что, будучи подростком, окружающие думали, что ты заносчивая, потому что ты была замкнутой. У тебя всегда была чёткое представление о том, кто ты?
Р: Думаю, я всегда была очень сдержанной, да. Но, кажется, когда я была моложе, меня пугало это. Мне было необходимо знать, что окружающие думали обо мне. Я была уверена в том, что отличаюсь от сверстников и от многих взрослых, что окружали меня. Меня воспитали как ирландского католика в достаточно консервативном городе. Я всегда была немного другой. Или, по крайней мере, я испытывала подобные чувства. Может быть, я не отличалась.

И: Может быть, все думают, что они особенные…
Р: Не думаю, что дело в том, что я считала себя особенной. Я всегда ощущала себя немного иностранцем. Уверена, сейчас люди думают…. Не могу подобрать правильное слово. Как это называется? Когда ты вроде равнодушен или немного холоден? Мне кажется, иногда люди боятся меня.

И: Описывая тебя, часто говорят, что ты кажешься отчуждённой.
Р: Когда я слышу нечто подобное, то думаю: «Боже мой, но ведь это я та, кто боится!». Какая-то часть меня хочет попытаться сделать так, чтобы окружающие так не считали, но есть и другая часть, которая говорит: «А что, если люди просто не понимают меня?». Есть множество выдающихся исторических личностей, которых неправильно понимали. Я не причисляю себя к ним, но не думаю, что моя работа – это быть кем-то понятой.

И: Есть ли какой-то фильм с твоим участием, который оказался особенно недооценённым? Конечно, за исключением «Городские легенды. Кровавая Мэри»?
Р: (смеётся) Боже мой! Это очень хороший вопрос. Я не знаю. Думаю, мы увидим. То есть, я всё ещё не видела «Уну», но я снялась в нём ради опыта. Фильм ещё не вышел, поэтому я не знаю, каким окажется приём, как его встретит публика, но я думаю, это кино заслуживает того, чтобы его посмотрели.

И: Какой лучший совет ты когда-либо получала?
Р: Своего рода, возвращение к теме о ситуациях, в которых тебя неправильно понимают. Это совет, который кто-то мне дал по этому поводу. «Возможность нравиться кому-то – это утешительный приз жизни». Это значит, что жизнь совсем не об этом. Это не то, что по-настоящему важно. Я считаю, что это горькая пилюля, которую нужно проглотить, ведь большинство людей склонны стремиться к тому, чтобы понравиться кому-то и быть понятыми.

И: Все хотят нравиться, но…
Р: Финчера не волнует, нравится ли он кому-то. Я бы хотела быть похожей на него.

И: В следующий раз, когда мы будем брать у тебя интервью, твоими первыми словами должны быть: «Да пошли вы»!
Р: Я надеюсь на это.

 

Перевод: Инета Вайводе
Большое, просто огромное спасибо!
Специально для группы https://vk.com/rooney_mara